Я не хочу освобождаться от привязанностей
Старая Англия. (Фото: «Nautilus»)
После года жизни в Америке я возвращаюсь домой, в Англию. Многие считают это ошибкой.
Британцы ведут себя так, словно я собираюсь причинить себе увечья. «Да ты могла бы зарабатывать гораздо больше! У тебя могла бы быть квартира куда просторнее!» Американцы начитались в X стольких страшилок о Британии, что реагируют так, будто я возвращаюсь в Северную Корею. «А тебя не арестуют прямо в аэропорту?»
В контекстеЭкстренная культурная ситуация в Британии …Они учили британских детей не тому, как думать, а тому, что думать, — набору пропагандистских тезисов, которым якобы нет альтернативы. И этот процесс длится уже два, три, четыре поколения. Промытые мозги дети вырастают — и становятся учителями с промытыми мозгами.
Ровно противоположную реакцию я наблюдала год назад, когда решила уехать. В августе прошлого года я перебралась в Вашингтон, округ Колумбия, и почти все мои знакомые были за меня счастливы. Наконец-то мне удалось вырваться из страны!
Для молодой британки в этом не было ничего необычного. Страну покидает рекордное число людей.
За год, закончившийся в июне 2025-го, из Великобритании уехали около 195 тысяч человек моложе 35 лет — примерно 76 процентов всех британских эмигрантов. Одни отправляются в Дубай, другие — в Испанию, третьи — в Австралию. Главным образом по экономическим причинам: более высокие зарплаты, налоговые преимущества, меньшая стоимость жизни. Некоторые едут в Америку — страну возможностей.
Разумеется, у Англии хватает проблем. За последние несколько десятилетий иммиграция вышла из-под контроля, несмотря на то что избиратели раз за разом голосовали против этого.
Людей арестовывала вооружённая полиция за оскорбительные публикации в социальных сетях.
Государственные служащие испытывают «психологическую травму» при виде собственного национального флага. Мы теряем гордость за свою страну. Наша экономика тоже пребывает в застое: по уровню ВВП на душу населения Британия сегодня лишь немного богаче Миссисипи — беднейшего штата Америки.
Рост заработной платы замедляется, налоги повышаются, государственные службы разваливаются. По определению The Atlantic, мы представляем собой «хрестоматийный пример саморазрушения».
Поначалу переезд в Америку действительно вызывал восторг. Всё казалось быстрее, удобнее, масштабнее. Я благодарна судьбе за время, проведённое в Вашингтоне и Нью-Йорке. Эти города и в самом деле казались более оптимистичными, чем Лондон: они полны людей, стремящихся к собственному успеху и искренне желающих успеха мне.
Но что-то было не так.
Пока я жила там, меня преследовало странное чувство, которое трудно выразить словами.
Я могла рассказывать друзьям, как скучаю по пабам, воскресному жаркому и британскому чувству юмора. Могла описывать патриотический подъём, который испытала, когда король Карл III посетил Вашингтон и улицы украсили британскими флагами. Или общее горе, которое мы переживали, когда я смотрела полуфинал чемпионата мира по футболу в спортивном баре, окружённая английскими болельщиками.
Но на самом деле всё было гораздо глубже. Дело было не только во флагах и футбольных командах.
Меня не покидало чувство предательства — словно я покинула место, перед которым у меня есть обязательства.
Иногда посреди ночи у меня начинало сводить живот от внезапной уверенности, что всё это неправильно, что я нахожусь так далеко от дома, и от отчаянного желания вернуться туда, где моё место. Это причиняло настоящую боль. Но подобные чувства казались мне жалкими, особенно когда все вокруг вели себя так, словно я выиграла в лотерею.
Поэтому большую часть года я пыталась убедить себя, что не стоит тосковать по дому; старалась не думать о том, от чего отказалась, обо всём том времени, которое могла бы провести с родителями, бабушками и дедушками; старалась думать о ВВП!
В контекстеКоролевство, каким разобщённым оно ещё не было Плачевное положение, в котором оказалась Великобритания, — это чёрное зеркало, показывающее, что ждёт страну, отказавшуюся от своей национальной идентичности, ценностей, культуры, законности и общественного порядка ради политических расчётов.
Именно это моё поколение приучили ценить. Мы выросли после сексуальной революции, в эпоху массовой глобализации, в мире, где счастье неизменно означало свободу от привязанностей.
Мы выросли в атмосфере либерализма, у которого богатый словарь для описания ухода, автономии и независимости, но куда меньше слов для того, чтобы объяснить, почему стоит остаться.
Нас всячески поощряют вырываться на свободу, но почти не учат любви и верности. Это мир без «сильных богов», как выражается католический писатель Р. Р. Рено, мир, в котором мы стали с подозрением относиться к глубокой преданности семье, религии и стране. Нам внушают, что успех зависит от способности свести привязанности к минимуму: связи должны оставаться непрочными, а все возможности — открытыми.
Я пришла к убеждению, что молодые люди покидают Британию ещё и потому, что совершенно не чувствуют своей принадлежности к ней. Их здесь ничто не удерживает.
Они лишены корней, ничем не связаны. Многие оставляют за спиной разведённых родителей и семьи, которые уже распались, так что своим отъездом они ничего не разрушают.
Посещаемость церквей неуклонно снижается уже несколько десятилетий. Большие семьи, объединяющие несколько поколений, больше не живут вместе; бабушек и дедушек прячут в домах престарелых. Многие из нас даже не знают имён своих соседей, а некоторые ни разу с ними не разговаривали. Ничего прочного не создано, почти не с чем прощаться.
Раньше я думала, что у моего поколения нет корней, потому что мы так часто переезжаем. Но, возможно, мы постоянно переезжаем именно потому, что у нас изначально нет корней.
Даже тем, у кого корни всё-таки есть, постоянно напоминают, что они не так уж важны, что на первом месте должны стоять производительность и успех. Карьера важнее всего. Отчасти я уехала потому, что в США должна была выйти моя книга и значительная часть моей профессиональной деятельности уже переместилась туда.
Поэтому я пыталась убедить себя, что семья и круг близких людей, которых я оставляю, не имеют такого уж большого значения — по крайней мере пока.
Всё это может подождать. «Тебе ведь всего двадцать с небольшим, — говорили мне. — Самое время открывать мир и рисковать!»
В контекстеЧто-то прогнило в Британском королевстве А в реальности Британия заполнена «инопланетянами», малые лодки через Ла‑Манш в 2025‑м принесли десятки тысяч, миграция давит на систему, экономика рушится, налоги растут вопреки клятвам, а скандалы лишь ускоряют падение. Рейтинг Стармера рухнул до минус 44. Сегодня, 22 июня 2026 года, он объявил об отставке.
Сегодня среди подкастеров и влиятельных интернет-персон стало модно рассуждать о необходимости стать человеком с «высокой субъектностью» (high agency), призывая слушателей добиваться желаемого и перестать слишком много раздумывать. Для молодого британца это зачастую означает необходимость уехать из страны с её унылой посредственностью и «синдромом высокого мака» — нашей неприязнью ко всякому, кто добился успеха.
Я почти чувствовала себя виноватой за желание вернуться в Англию, за то, что не использую в полной мере возможность, о которой многие могут только мечтать.
Тосковать по дому казалось признаком отсутствия амбиций, симптомом той самой «низкой субъектности».
Но кое-что изменилось, когда в феврале я вернулась в Великобританию на презентацию своей книги. Моё издательство устроило вечеринку в книжном магазине неподалёку от Ноттинг-Хилла, и я вошла в зал, полный людей, связанных с самыми разными периодами моей жизни. Здесь была девушка, с которой я снимала квартиру, когда впервые приехала в Лондон в семнадцать лет; моя подруга из кафе, где я когда-то работала официанткой и жаловалась, что мои литературные попытки ни к чему не приводят; мой бывший сосед, викарий, который приютил меня, когда мне негде было жить, пока я заканчивала рукопись; мои бабушка и дедушка, которые читали каждую страницу ужасных историй, сочинённых мною ещё до того, как я научилась правильно писать слова.
И все задавали мне один и тот же вопрос об Америке: «Ну как, обживаешься?»
А я смотрела на них и думала: всё, что я надеюсь найти там, уже есть здесь.
Разлука с домом подтвердила то, к чему меня подводили годы размышлений и статей о моём поколении и его несчастьях: больше всего нам необходимо чувство принадлежности, а вовсе не ещё больше самостоятельности и независимости. Конечно, для некоторых отъезд — правильное решение, особенно для тех, кто стремится достичь чего-то выдающегося и ради этого вынужден перебраться, например, в Америку.
Но большинство из нас не хочет жертвовать всем ради успеха, и в этом нет ничего дурного.
Сегодня кажется, что выше всех взлетают те, кто способен разорвать больше всего связей и меньше всего об этом сожалеть. Я же постепенно стала воспринимать такое отношение не столько как достижение, сколько как следствие того мира, в котором мы выросли.
В контекстеВеликобритания: кризис «внутренней империи» Великобритания, отказавшаяся от колоний и протекторатов в 1960-х, империей быть не перестала. Она превратилась в империю внутри метрополии... Поэтому один квартал превращался в маленький Пакистан, другой посёлок – в кусочек Нигерии, улица – в мини-Судан.
Я начинаю понимать, что в этом мире остаться на месте — тоже проявление смелости и способности самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Пустить корни, связать себя с определёнными местами и людьми — это тоже риск. Сохранить брак, остаться в своей стране, достаточно долго хранить верность взятым обязательствам, чтобы оставить после себя что-то прочное, — всё это тоже требует мужества. И мне кажется, что всё больше представителей моего поколения хотят именно этого.
Мы хотим прочных браков. Мы хотим жить в странах, где всё нам знакомо и близко. Мы хотим иметь дом.
Поколение беби-бумеров во многом восставало против самой идеи оседлой жизни. Но многие молодые люди, родившиеся посреди хаоса, который те оставили после себя, теперь могут о такой жизни только мечтать. Их родители отчаянно стремились к свободе; многие из их детей и внуков теперь столь же отчаянно нуждаются в корнях.
Когда в прошлом году я въехала в свою американскую квартиру, она оказалась просторнее и новее любого жилья, которое я снимала прежде. Грузчики доставили мебель, и им не пришлось парковаться на узких улицах или протискивать её сквозь тесные дверные проёмы. Instacart мог привезти продукты за полчаса. Благодаря кондиционеру даже переезд в летнюю жару оказался лёгким делом.
С переездом в лондонскую квартиру, неподалёку от Эссекса, где я выросла, всё оказалось куда менее удобно.
Мой самолёт приземлился уже после закрытия агентства недвижимости, но подруга отменила свои планы, чтобы забрать для меня ключи. Все вещи пришлось поднимать по узкой старой винтовой лестнице, которая без кондиционера вдруг показалась совершенно невыносимой. Я заказала диван, оказавшийся слишком большим для дверного проёма, но другой друг приехал на машине, чтобы помочь мне придумать, что с ним делать.
Папа приехал с цветами, а дедушка заглянул со своими инструментами. Мама сходила в ближайший магазин за всем необходимым, и мы вместе собрали мою кровать. Моя квартира меньше, моя бытовая техника меньше, но у меня есть всё, что мне нужно.
Почти по всем объективным меркам возвращение в Англию — ошибка.
Но что, если самое необходимое моему поколению вообще не поддаётся измерению?
Я хочу быть там, где моя семья. Я не хочу освобождаться от привязанностей, не хочу становиться человеком с «высокой субъектностью» и не хочу держать все возможности открытыми. Больше всего на свете я хочу быть дома.
* * *
Фрейя Индия
«The Free Press»
Перевод: «Nautilus» / «OpenAI»