Политического деятеля по имени «кто угодно» не существует
Предвыборная агитация в США. (Фото: «Nautilus»)
Прав был советский поэт Евтушенко, когда констатировал, что серьезный социо-политический анализ происходящего невозможен без ответа на сакраментальный вопрос: «А что потом?».
В контекстеЛицемерие западных «плакальщиков» по Исламской Республике Я был на двух крупных проиранских митингах в Лондоне — и людские группы в куфиях там бросались в глаза своим отсутствием. Ни один из этих буржуазных позёров, стерших подошвы обуви еженедельными маршами «за Газу», не удосужился сказать ни слова «за Иран».
Обратите внимание: такой экстраполяцией, попыткой хотя бы в общих чертах обозначить предполагаемое развитие событий после очередной смены парадигмы, не озабочивает себя практически ни один из радикальных критиков политики президента Трампа.
Все их умствования обычно заканчиваются в тот радостный день, когда рыжый клоун, разрушитель устоев и противный трикстер, каким-то макаром сойдет с авансцены истории и освобожденное человечество начнет… Что именно начнет делать освобожденное человечество, остается, как писали в плохих романах, покрытым мраком неизвестности. А ведь без однозначной проекции, без заявленного целеполагания вся критика, даже самая рафинированная, оказывается не более, чем выкриком из окна в темноту.
А выкрик, даже если это крик боли и вопль отчаяния, это еще не программа преобразований.
Как на любой сильной эмоции, с душераздирающим воплем можно одноразово выиграть выборы, но не историю. Ta играет вдолгую. Критика, если она хочет быть толковой, все-таки должна уметь обозначить нечто позитивное и противоположное той невыносимой ситуации, которая критикуется.
На сам собой напрашивающийся вопрос: «Но если не он, то кто же?» иногда можно услышать весьма скоропалительный ответ: «Да кто угодно! Любой будет лучше!». Несмотря на всю свою решительность, такой ответ показательно бессмыслен.
Политического деятеля по имени «кто угодно» не существует. Выбирать всегда приходится из тех, кто реально есть.
Учебники истории пестрят трагическими казусами, связанными с подобным неизбирательным подходом. Любой диктатор-кровопийца был поначалу «кем угодно», но впоследствие оказался «не лучше». И потом лучше, хуже – это как для кого. Как сказал один неизвестный поэт: «Для одних мы – хорошие, для других мы – плохие…».
Но - допустим! Допустим, на выборах побеждает добро, и зло само собой сходит на нет. В какие конкретные формы выливается эта победа добра? Неужели можно ожидать простого возврата к ситуации, которая и привела к нынешней парадигматической ломке? Ну, то есть возврата к положению, которое на бытовом уровне ненаучно описывалось речевкой «мир явно сошел с ума».
Когда старые международные нормы уже давно не работали, а новые еще даже не просматривались.
Когда буквально все существующие институты власти выказывали нижайшую эффективность и рушились, как карточные домики.
Когда мастерам культуры удавалось выхолостить и подменить смысл основополагающих понятий, а инженерам человеческих душ - выдавать суррогатные тупиковые идеи за столбовую дорогу человечества.
Когда потеряли силу даже защитные рефлексы и инстинкт самосохранения, а самоубийственная тяга к смерти стала восприниматься как достойная гуманистическая ценность западной цивилизации - в то время, как радости деторождения потеряли всякий социальный статус и стали в лучшем случае предметом светского осмеяния как проявление дикого варварства.
Когда гипертрофированное ханжество стало доминирующей формой интеллектуального осмысления реальности, а трудноуловимое понятие духовного прогресса заменило собой физическую меру общественного совершенствования, которую признал бы и парижский Музей мер и весов.
Неужели именно туда, в этот мир, чреватый взрывом как граната с уже сорванной чекой, нам предлагают вернуться доброхоты, для которых «любой будет лучше»?
В контекстеМамдани и АОК: мрачное будущее демократов Разлом идёт по партийной линии: республиканцы — и в меньшей степени независимые — в подавляющем большинстве поддерживают Израиль. Среди демократов же поддержка Израиля стала уделом меньшинства.
Чем отдаваться наркотическим грезам, гораздо продуктивней попытаться сопоставить политические силы, реально действующие на авансцене истории. Практически везде – ну, может быть, кроме Центральной Африки, которая ещё не доросла – в политике вымывается умозрительный центр, расширяется пропасть между, условно говоря, правыми и левыми.
Условно – потому, что право-левое деление крайне ориентировочно, как и деление на диктатуры и демократии.
Демократия неповоротлива и неуклюжа, но легче исправляет допущенные ошибки. Диктатура оперативна и лучше мобилизует общество, но исправительная коррекция при жизни вождя практически невозможна.
Для научной дефиниции этого маловато – это всего лишь доказательство от противного. Внутри псевдонаучных определений полно имманентных противоречий.
Если демократия – это власть всенародного большинства, то почему залогом демократичности считаются неотъемлемые права меньшинств, а не большинств?
И как могло получиться, что отстранение от политического процесса значительной части населения, разделяющего недостаточно прогрессивную идеологию, стало восприниматься как допустимый метод защиты демократии от ее популистского извращения?
Любопытен спор, который в эти минуты испытывает на разрыв политические структуры Соединенных Штатов Америки. Это спор вокруг принятия или непринятия закона, требующего от избирателя, участвующего в выборах всех уровней, предъявления документа, подтверждающего наличие американского гражданства.
Республиканцы, продвигающие такой законодательный акт, аргументируют тем, что он навсегда исключил бы самое возможность ставить под сомнение честность избирательного процесса и оспаривать его результаты.
Если закон, симптоматично названный Актом Спасения Америки, принят не будет, можно заключать пари, что отныне и навсегда любые выборы окажутся предметом общенационального раздора.
Представители Демократической партии, противящиеся принятию такого закона, уверены в том, что он подорвал бы основы демократического правопорядка, который зиждется именно на принципе доверия к честному слову американца. Партийная пресса приводит множество примеров того, по каким причинам у граждан может не оказаться под рукой нужного документа с фотографией: забыл дома, потерял или украли, просрочен и не обновлен, да мало ли серьезных причин?
Статистики оперативно подсчитали, что из-за такой ерунды могут быть не допущены к выборам и тем самым лишены своего неотъемлемого права до 20 с лишним миллионов избирателей.
Возможные огрехи, несомненно, вызовут к жизни океан судебных тяжб, которые еще неизвестно, чем закончатся и во сколько обойдутся государству. Уж лучше дать честным людям, случайно или временно, по закону или незаконно оказавшимся на территории Соединенных Штатов, право поучаствовать в выборе американского президента – ведь от него зависят судьбы отнюдь не только американцев!
Тот факт, что удостоверение личности в стране требуется практически при любых контактах с органами власти, записью в общественную библиотеку или поступлением в колледж начиная и получением водительских прав кончая, абсолютно никого не убеждает.
Где-то с месяц назад случился знатный казус: новый мэр Нью-Йорка Зохран Мамдани, относящий себя к фракции демократических социалистов, набрал добровольцев, чтобы разгребать снежные заносы в городе.
И, разумеется, потребовал от желающих подхалтурить предъявления удостоверения с фотографией, подтверждающего их американское гражданство.
Социалист Мамдани – решительный противник упомянутого закона о выборах, но кажущееся противоречие его нисколько не смутило – он легко объяснил непонятливым журналистам, что речь идет о несопоставимых случаях.
В одном приходится составлять платежную ведомость, причем заработок, пусть даже случайный, подлежит налогообложению – то есть, если его не оформить надлежащим образом, велик риск возникновения коррупционных схем.
А во втором, подобное требование есть выражение недоверия к избирателям, оскорбляющее и унижающее их гражданское достоинство по такому, в сущности, пустяковому делу, как избрание президента. И что вы думаете? Объяснение многим показалось убедительным.
Но даже если согласиться с тем, что в прошлом так было, даже в первом приближении ясно, что больше так не будет. Каждые последующие выборы непременно окажутся схваткой не на жизнь, а на смерть. Это будет уже не вопрос точной отладки, доведения до кондиции, каких-то мелких изменений в уровне налогов или в размахе социального строительства – отнюдь!
Это будет выбор из двух конкурирующих идеологий – коллективистской, она же этатистская, и индивидуалистской.
Первая модель подразумевает активную роль государства в управлении экономикой, общественной жизнью и культурой. Характеризуется усилением централизованной власти, государственным вмешательством в рыночные процессы, регулированием социальных конфликтов и приоритетом государственных интересов над частными.
Вторая представляет собой мировоззрение и социальный принцип, ставящий личную свободу, независимость и интересы отдельной личности выше интересов группы или общества. Она подчеркивает уникальность человека, отстаивает право на самовыражение и самостоятельное принятие решений в рамках правового поля. Не больше и не меньше!
В контекстеПосле убийства Квентина Деранка левые оказались в тисках Гибель Деранка вызвала острый конфликт между президентом Франции Эммануэлем Макроном и премьер-министром Италии Джорджей Мелони. Глава итальянского правительства, сама вышедшая из ультраправого движения, резко осудила убийство Деранка. Макрон возмутился таким вмешательством в дела Франции, чем поставил себя в нелепое положение…
Естественные процессы отбора привели к тому, что и в Республиканской, и в Демократической партии Соединенных штатов сегодня доминируют радикальные крылья, в то время как центристские силы утратили всякую привлекательность.
Парадокс ситуации в том, что Дональд Трамп и его команда в право-консервативном лагере отличаются скорее умеренными, чем экстремистскими или религиозно-фундаменталистскими воззрениями, но в самой партии и в массовых движениях поддержки (МАГА, Партии чаепития, движении Поворотный момент и т.д.) превалируют люди более радикальных убеждений.
В Демократической партии как под копирку, но с точностью до наоборот: старые лидеры, по инерции убежденные в преимуществах капитализма, канули в Лету, или утратили всякое влияние, тон задает партийный молодняк, разделяющий высокие социалистические идеалы.
То, что они сами именуют себя демократическими социалистами, никого не должно вводить в заблуждение: социалистическая демократия, как известно, отличается от демократии в словарном значении так, как обычный стул отличается от стула электрического.
По декларируемому набору благих пожеланий и методов их осуществления молодых американских демократов скорее можно сравнить с типичными российскими меньшевиками начала прошлого века. Они пришли, чтобы навсегда исправить несовершенный мир людей, освободив их от первородного греха.
По меткому слову Андрея Синявского, с советской властью у них «расхождения чисто стилистические».
Современная политология вообще отказывается рассматривать предмет своего изучения в других понятиях, кроме традиционных: классовых, групповых, партийных, в лучшем случае социальных, по полу, возрасту и интересам. И зря отказывается! А может, нас бесстыдно обманули, утаив от нас, что возможны и другие критерии оценки происходящего - например, по направленности глобальных энергетических потоков или по типу их силового воздействия на человеческую психику?
Может, сермяжная правда как раз и заключается в том, что человечество давно вступило в эпоху центробежной, а не центростремительной энергетики, и любое действие, независимо от намерений, дает фрагментирующий, т.е. дробительный, а не крепительный эффект? Потому-то чем большая сила прилагается, тем вернее слабеют и распадаются на составные части любые институты, движения и социально значимые идеи, тем неотвратимее с треском лопаются социальные пузыри!
Практически ничто нельзя скрепить в целое, зато любая цельность, от государств до семейных пар, тяготеют к распаду на мелкие первичные дребезги.
Сам политический процесс в результате убыстряющегося центробежного движения превратился в многоспиральное завихрение со все расширяющейся воронкой. Он способен только еще больше развести крайности в стороны.
В такой ситуации надежды на то, что промежуточные выборы в Америке в ноябре этого года радикально изменят положение к лучшему, становятся всего лишь доказательством непонимания сути процесса.
А суть его в том, что единственный потенциал, которым обладает блокировка исполнительной власти – это не потенциал реконструкции, а потенциал деконструкции, или, если совсем просто, деструкции, разрушения.
В российской политологии этот процесс называется непереводимым словом «разруха», а та, как постулировал многоумный профессор Преображенский, всегда начинается в инициативной голове в виде набора духоподъемных идей.
Можно ожидать, что любая смена власти вызовет сначала непризнание результатов выборов, а затем и силовое сопротивление проигравших. Единственное, что объединяет американское общество, ставшее похожим на расширяющуюся вселенную после Большого взрыва, это ощущение, что на этот раз речь идет о судьбоносном повороте, после которого альтернативный вариант развития станет навсегда невозможным.
А поскольку силы противостоящих лагерей примерно равны, предсказать исход скорого противостояния трудно. Зато с уверенностью можно предположить, что мирным оно не будет и мало никому не покажется.
Если еще пару лет назад, услышав подобный прогноз, умные люди крутили пальцем у виска, то сегодня никто не способен предложить какую-либо более примирительную картину ближайшего будущего.
Вы будете очень смеяться, но если я скажу, что и европейский мир движется по той же траектории, подчиняясь схожей фатальной логике, то это не будет припадком тревожной мнительности.
Несмотря на все отличия местного фольклора, и на Старом континенте растет ощущение политического тупика и понимание того, что все известные модели общественного развития испробованы, а чувство глубокого удовлетворения так и не возникло.
На дворе Валтасара ещё идет пир, но на дворцовой стене уже ясно прочитываются самовозгорающиеся пророческие письмена «мене, текел, фарес» - «взвешен и сочтен легким».
А потом было вот что: уже наутро Вавилон пал, а вековое царство рассыпалось в прах…
* * *
Ефим Фиштейн
«Nautilus»
Статья любезно прислана автором